В вагон - ресторан вошел миловидный зрелый мужчина в плаще.
- Здравствуйте,  можно занять столик?
- Здравствуйте, здесь свободно, - садитесь.
- Я давно собирался поужинать, и наконец,  добрел  чертова ресторана. Я еду в шестом вагоне.
- Я в четвертом.
Официант принес меню, путешественник заказал шницель и коньяк на двоих.
- Спасибо, я не пью с незнакомыми.
- Не за что. Сейчас познакомимся! - кошачья улыбка озарила его серое лицо.
- Меня зовут Михаил Кодак - я издатель.
- Меня Светлана.
- Очень приятнр, Светлана! Вы давно сидите в этом ресторане?
- Уже полчаса, - сказала девушка улыбнувшись, - я уже поужинала, уже собиралась уходить.
- Отлично. Тогда Вам как раз кстати будет коньяк с кофе и пироженным. 
- Что ж, не откажусь.
Незнакомец уверено сел, сделал заказ и уставился прямо мне в глаза. Я, вероятно, выглядела одинокой и неприкаянной в этом вертепе на колесах. Я чувствовала себя неловко, хотелось побыстрее произвести какое-нибудь впечатление или послать его куда подальше.  Он не замедлил дать мне понять, что уходить не собирается, а собирается вкусно поесть в моей компании.  Незнакомец посидел еще минут пять напротив меня, и я очень скоро всем существом ощутила его неуловимое превосходство. 
- Вы помните историю о польском издателе Йоханессе? - начался разговор.
- Нет. А что?
- Это о юноше, который очень сильно заболел в детстве. Его скрючило, потом он исцелился, стал издателем.
- Да, помню.  - я растянулась в улыбке, вспомнив колдовские хазарские сказки. -  Вы как раз должны знать,  - заговорчески продолжила я, - что некошерные птицы, сидя на ветке, делят когти на две пары, а не на один и три! - последовала пауза. Мы явно заговорили на одном языке.  - Вы- некошерная птица! - заявила я с детской уверенностью. - Не владеете распальцовкой!
Незнакомец сдержанно улыбнулся и, очевидно, почувствовав во мне литераторский темперамент сказал:
- Я расскажу вам историю, девушка. Перестаньте язвить, вам будет интересно.
 Я приготовилась к излияниям ядов и горечи, потому что для хороших новостей не находят случайных собеседников.
- Мне был двадцать два года, когда я шел своей легкой походкой по улицам Ентафы.  - он явно выбрал стиль хазарских сказок. Внутри меня все улыбнулось.
 -  Моя мать умерла днем назад и я стал одиноким.  - во мне все поникло. История предтояла жизненная и совесем не волшебная.
- Я три дня не появлялся дома, гулял по улицам, ночевал у друзей, пил и матерился, как проклятый. Я не мог пережить достойно - у меня болело сердце. 
Мне пришлось пригубить. Сделать серьезное лицо и проявить интерес - большое искусство слушать человека.
  -  Вы очень любили мать?
-Да. Я очень сильно и даже бестактно любил свою мать. Мое любовь к ней граничила со страстью. Я, скорее всего,  был жалок в своей незрелой любви к ней. Я ежечасно переживал через себя превосходство отца над ней, в тайне я даже ненавидел его. Я не считал себя мальчиком, стремился быть взрослым с матерью и моя злоба доходила до крайности, когда я понимал, что по сравнению с ним я бессилен.
 - С хазарских сказок на фрейдизмы? неожиданный поворот.. - съязвила я.
- Поймите, Свет, сейчас когда я вижу вас, я не хочу говорить это. Мне приличней было бы шутить и говорить общие фразы. Но Вы почему-то мне очень ее напоминаете -  не мать, а другую... я вам расскажу.
 - Извините, пожалуйста, продолжайте. Мне интересно. 
- Была осень, середина ноября. Я, озябший, одетый не по погоде зашел в кафе, чтобы погреться. Мой взор сразу упал на двух девиц. По молодости я был зол, плюс безутешен от горя, поэтому вид этих неухоженных куриц, сидящих за пустым столиком меня нисколько не привлек, но мне нужно было выпить, а незнакомцы - хорошая компания чтобы слить негатив. Я скорее всего имел неприличный, дешевый вид. Швейцар не хотел меня пускать, и я сказал, что именно эти две меня ждут. Я подсел к ним и завел беседу.  Я начал пересказывать студенческие байки, стал травить анекдоты и блистать начитанностью. Мне было тошно, и словами я плевался, язвил и скрывал за злостью боль. Теперь когда в моем мире остался только отец, я почувствовал свое мужество и, честно говоря, я откровенно высказывал свое презрение к этим бездарным девицам, сидящим друг напротив друга и злорадно хихикающих.  - Послушайте,  - сказала мне одна, спустя минуту моего молчания. - Вы - мальчик-звезда. Да, -продолжала она, - по-моему у Гессе был звездный мальчик, а нет.. это Уальд Звездный мальчик. Да, так вот вы -звездный мальчик. 
   Взяла и попала прямо в точку. - подумал я. - Я, правда, не помнил этой сказки. Но понял, что мой бред они не слушали, а как-то по-человечески сразу все поняли: и мое горе, и мою злобу, и все остальное..Мое сердце сильно смягчилось, я замолчал и начал внутренне плакать. Я молча рыдал глядя на нее и вспоминая мать. 
Мы куда -то пошли и дорогой она стала рассказывать мне эту сказку о том, как этот мальчик обидел мать, как после он долго искал ее и я, в общем, сразу захотел к ней под крыло. Я, правда,  все время думал о маленьком принце, когда она говорила, я только эту сказку помнил. Потом, когда прочитал, все понял. Одно было ясно - я нашел сочувствие в этом протухшем воняющем зловонном городе. Она вела меня куда-то. Я был изрядно пьян и мне хотелось остаться с ней навсегда. Когда мы оказались у нее дома - я начал бредить: я кидался на эту несчастную, кричал, истово целовал ее и не мог ничего с собой поделать. Мое существо было раздавлено. Если бы вы знали, милая девушка, как я ненавидел этот мир. 
      У меня по-женски навернулась слеза.  Он продолжал.
- Я был гол, меня трясло и тошнило, мне хотелось есть, но ничто не могло насытить меня в моем горе. Я остался у нее в этот вечер. А потом еще на один день. Я не смог вернуться домой,не мог видеть отца. Я был уверен, что он не поймет моего горя. Я пожил с этой девушкой месяц где-то. Ее  звали Маня.  Тяжеловато ей, наверное, было со мной. Я на тот момент невротиком и бесстыдником. Она очень часто мне отказывала. И я стал меньше замечать ее. Про себя я понял, что после утери давления идеала матери, я очень испортился. Маня была немножко пошла и я это очень остро чувствовал. Маня скорее всего досаждала мне. Я жил в ее доме, хотя мне было тяжело ее присутсвие. Чем больше я узнавал ее, тем больше меня одолевала жестокость и боль.  Я стал плохо себя вести, потому что больше не мог утешиться теплом моей матери. Когда она была жива, она преподавала мне мудрость своей простотой. Я старался как можно более подробно изучать ее внешнюю обычность, мне хотелось проникнутьее  тайну ее видимой посредственности. Мне не удавалось избавиться от усвоившегося моему существу возвеличивания ушедшей матери. Мать снилась мне в голубых одеждах, вся в бархате. Она была Снежной Королевой, а злым Каем. И я мучил незнакомую маленькую Герду, которая приютила меня так случайно и так легкомысленно.  
Прошло время и понял, что устал и ненавижу ее: меня стал бесить и раздражать ее рыбий взгляд, ее потуги меня понять, ее деланная страсть, ее дурные привычки. Я стал уходить в себя, постепенно уходя из реальности - к тому времени я окончательно заболел и меня пора было класть в больницу. 
  Я еще долго ненавидел других женщин - они были для меня гнусно-зловонными ямами нечистот. Я постоянно проецировал свои детские травмирующие впечатления на ни в чем не повинных посредственных женщин - они казались развращеннейшими, уродливейшими существами на свете. В детстве я постоянно болел оттого, что мать не принимает моего утешения, что я мал, чтобы защитить ее, что я ничтожен. Меня раздражала ее красота и неприступность и все это женское величие, когда они несут себя гордой осанкой и не опускают взгляда. Слава Богу, мать умерла, когда я был молодым и я запомнил ее красивой женщиной. Я в общем, так и не узнал ее немощи, не понял ее боли.  
Последовала пауза, он видимо застеснялся, подумал мне неинтересно. А может понял, что мне плохо его слышно из-за стука колес и что предложенный коньяк мне очень по вкусу.  Очевидно, ему не важен был слушатель, очень хотелось  выговорить что-то..
- Сейчас вы поймете, почему я говорю это именно вам, - продолжал он. 
- Продолжайте. - Дело пахло настоящей исповедью. Мне стало ясно, что человек силится, если не открыть, то по крайней мере выразить нечто. Я стала думать о нем и поняла, что очевидно с тех пор, с поры потери матери он ищет тепла женщин, чтобы получить от них, то, что не получил от матери. То, что он выдумал себе давно в детстве, когда взрослая женская суть была для него непреодолимой, недостижимой вершиной. Сейчас, пожив, он вероятно, понимал, что это неуловимое в женщинах, по - прежнему есть, но почувствовать этого так как в детстве он так и не сможет, никогда не сможет надолго удержать этот запах женского достоинства и красоты. 

- Я совсем заболел, меня положили в больницу. Врач сказал, что я пролежу здесь не менее трех месяцев и я смирился. Это был рай для меня. Там не было женщин - там были голые стены, сухие мужчины. Там не было эмоций, не было отношений, не было конфликтов, не было неравенства. Я смиренно ждал завтрака, потом смиренно ждал прогулки. Медленно гулял по дворику больницы и старался утишить бурю в своей голове. Бывали моменты полного покоя - мне давали таблетки, я смотрел в окошко и познавал покой и тишину.  Я стоял так часами и в голове моей нежился голос той незнакомой девченки, которая любила готовить и кормить меня. Потом я шел на обед - нам давали жидкое пюре с лососем и горошком и компот.  - он задумался -.Девушка, вы, наверное, не поверите, в моей жизни не было ничего лучше этой картошки, этого хлеба и компота. Я читал молитвы после приема еды и шел отдыхать. Мне было хорошо, как будто она действительно умерла.  

У старика наворачивалась слеза. Он открывал мне свою драгоценность. Дядечка становился мне ближе. Я стала понимать его и даже завидовать. После расскза о картошке мне расхотелось пить коньяк и захотелось выпить кофе чтобы взбодриться. С ним было хорошо - он не требовал реакции от меня и был абсолютно честен. Я продолжала слушать.

- Я шел ко врачу как на праздник, я любил нашего молодого терапевта, он болтал со мной. Девушка, какие у него были понимающие и добрые глаза. Нигде и никогда в жизни я не познал такой дружбы, какая была в больнице - мы заботились друг о друге, делились пищей. Иногда кто взбрыкнет, начнет кричать или в драку лезть - все его сразу успокаивали. А потом я начал плакать. Я плакал, я плакал много и не понимал от чего,  просто ложился, смотрел в бежвый потолок и слезы стали течь. Потом я поворачивалься, смотрел на соседа на его измученное впалое лицо, в его ничего не выражающие глаза и меня одолевала злость и слезы опять текли. Мне начали колоть успокоительные, но я опять плакал. Иногда ко мне приходил дядя Юра из соседней палаты, садился на кровать и начинал гладить по голове. Он был тяжелым, давно лежал и все его знали. Он заносил большую грубую синеющую руку на моей головой, больно прижимал мои волосы к подушке. И что-то мычал, делал умно-задумчивое лицо и мычал, как будто плакал про себя, как будто те осколки стекла, которые колючим роем толпились у меня в голове, впивались именно в него. Он брал мою боль на себя, хотя чувствовал, что сам ничтожен, что я не где-то внутри любил его за его доброту и старческое милосердие. 
     Незнакомец наконец замолчал. Я вперила в него свой усталый взгляд. - Ну молодец! - хотелось сказать мне. .. Стыдно мне стало за такую черствую, брезгливую душу. Я поняла о себе, что от всех его глубоких и искренних слов во мне осталось только воспоминание вкуса разбавленного коньяка, на вид пластмассового,а на вкус сухого несладкого пироженоого. Как будто я съела кучу мух.....

Любая половозрелая человеческая особь, отделяющая свое животное начало от начала душевно -человеческого, осознает навязанную нравственную потребность облекать грубую страсть в форму душевных отношений и чувств. однако, при сталкновении с жизненными реалиями многие осознают всю тяжесть такого нравственно -оправданного подхода к особи другого пола. Для очевидного оправдания этого изначально предполагающего насилие процесса предложен мотив - зачатие и совместное воспитания грядущего поколения - так у людей и у животных.... ну вот, а теперь предлагаю перейти к вопросу о людях, которые сознательно отказались от половых связей, примеры которых мне последнее время практически постоянно попадаются на глаза., они отличаются от людей, ведущих беспорядочный половой график и можно констатировать наличие даже некоторого противостояния между лагерем тех кто делает ЭТО и тот кто ЭТОГО не делает. безусловно в чистом виде, людей, не сталкивающихся с осязательным контактом с противоположным полом крайне мало (если брать в расчет монахов - высшая форма жизнедеятельности человека). остальные, которые борьбу с очевидными животными страстями вынуждены замещать действительно отличаются ровным поведением, харизмой и обаянием, как следствие скрытого темперамента. К ним, в том числе, относятся те отгулявшие свое, которые переходят из дегустаторов  в разряд созерцателей - они научились не относится к противоположному полу, как к предмету, на который они имеют право
Другой фактор - погоня за кайфом - тот рубеж на котором начинается избирательность- здесь важно добиться сформирования вкуса. для этой цели взрослым мальчикам и девочкам предлагается широкий ассортимент визуальных и звуковых аксессуаров и пособий.